Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта Курсы тактической медицины с позывным Латыш
Эксклюзивно для канала Два Майора;
Часть 64
Мы лежали на позиции уже вторые сутки, и я наблюдал за одним бойцом из соседнего отделения, который сидел в окопе метрах в тридцати от нас, у самого края посадки. Его звали Андрей, и я знал о нём немного: родом откуда-то из-под Воронежа, до войны работал водителем. Он не выделялся ни ростом, ни силой, но в нём была какая-то основательность, которая проявлялась во всём, что он делал. Я смотрел на него и видел, как он чистит автомат, раскладывая на плащ-палатке ветошь, масло, шомпол. Он делал это медленно, тщательно, протирая каждую деталь, и я понял, что он не торопится, потому что для него это не просто обязательная процедура, а способ успокоиться, занять руки, отогнать мысли.
Потом он достал из разгрузки небольшой блокнот и начал что-то писать, пристроив его на колене. Я видел, как он слюнявит карандаш, как склоняет голову набок, как морщит лоб. Наверное, писал домой. Может, жене, может, матери. Я не знал, была ли у него семья, но по тому, как он выводил буквы, было видно, что это письмо для кого-то важного. Он писал долго, иногда останавливался, смотрел в сторону поля, потом снова возвращался к бумаге. Закончив, сложил листок в несколько раз, убрал в карман, а блокнот спрятал обратно в разгрузку.
Ближе к полудню к нему пришёл командир отделения, молодой сержант, и они о чём-то говорили, но я не слышал слов, только видел, как Андрей кивает, как показывает рукой в сторону оврага, как сержант хлопает его по плечу и уходит. Андрей остался сидеть, глядя вслед сержанту, и в его позе было что-то такое, что заставило меня насторожиться. Он не расслабился, не откинулся на стенку окопа, не потянулся за сигаретой. Он сидел прямо, как будто ждал чего-то, и я понял, что он тоже чувствует это напряжение, которое висело в воздухе.
После обеда, когда солнце начало клониться к западу, Андрей взял бинокль и начал наблюдать. Он смотрел долго, методично, водя биноклем по горизонту. Я смотрел на него и видел, как он замирает, как его пальцы сжимают бинокль чуть сильнее, когда он что-то замечает. Я тоже поднял бинокль и посмотрел в ту сторону. Там, на дальнем конце поля, у самой кромки леса, я увидел две тёмные фигуры, которые двигались медленно, пригибаясь. Они шли вдоль опушки, и было не понять, свои это или чужие. Андрей опустил бинокль, взял рацию и что-то коротко передал. Потом снова поднял бинокль. Я видел, как он дышит ровно и глубоко, как будто готовится к чему-то.
Фигуры скрылись в лесу, и Андрей опустил бинокль. Он сидел ещё некоторое время, потом достал флягу, сделал несколько глотков, завинтил крышку и убрал обратно. Солнце садилось, тени становились длиннее, и я видел, как он меняет позицию, перемещаясь в окопе так, чтобы оставаться незамеченным. Он делал это спокойно, без суеты, и я понял, что этот человек знает, что делает. Он не геройствовал, не рвался в бой, не показывал храбрости. Он просто делал свою работу, тихо, основательно, как делал бы её любой мужик на его месте.
Ночью я потерял его из виду. Было темно, и я слышал только редкие шорохи, доносившиеся с его стороны. Утром, когда рассвело, я увидел, что он сидит на том же месте, укутавшись в плащ-палатку, и смотрит в сторону поля. Он был живой, целый, и в его позе не было ничего героического, только усталость и привычка.